Жёваный крот! Щука, брат!

[sel_kie]

Страхолюдина, — ругалась моя бабушка. — Лохудра. Мегера. Оторви и выбрось.

Додик, — так мы обзывались в младших классах. — Бич. Удод.

Кусок дерьма больного носорога, — называл меня мой друг детства, когда нам было по восемь-десять лет. — Ляжка потного индейца, — не отставала я от него.

Ходишь как стовосьмая, — упрекала меня мама, когда я надевала что-то рваное, поношенное или растянутое. С этим термином вообще неясно, откуда он взялся. В Ташкенте моего детства стовосьмыми называли маргиналов, пьяниц, дешёвых шлюх и прочих деклассированных элементов. Почему именно это число? Больше нигде я такого ругательства не слышала — только там. Зато ташкентцы знают его все поголовно. Гугл неуверенно сообщает, что была вроде бы в Уголовном кодексе УзССР статья то ли за тунеядство, то ли за бродяжничество, за номером 108, в честь которой и звали всех неблагонадёжных и опустившихся по старой памяти — стовосьмыми.

Из этой же серии: по пятому трамваю. Пятый трамвай в Ташкенте шёл до психушки, поэтому, если собеседник, по вашему мнению, нуждался в срочной психиатрической помощи, вы посылали его по пятому трамваю.

Вообще, в моём детстве ругались изощрённо и разнообразно. Поэтому мат был не особо распространён, и слово хуй я узнала довольно поздно, когда лежала в больнице. Да и то — из детского анекдота:

Сидят мальчик с девочкой на сеновале. Мальчик целует девочку, обнимает её, засовывает руку ей под юбку:

— Ой, а что это у тебя — хуй?

— Нет, это я какаю.

Выписавшись из больницы, я первым делом с восторгом рассказала этот анекдот родителям. И их реакция (“Кто тебя научил таким словам?! Немедленно вымой рот с мылом”) стала началом конца моего детства — я узнала, что некоторые слова нельзя произносить при некоторых людях, хотя (и именно потому что) они им хорошо знакомы. Так во мне зародилось лицемерие, которое процветает во мне и вокруг меня до сих пор.

На работе я частенько оказываюсь единственной девушкой в команде — такая специфика. И всегда получается так, что остальные коллеги при мне не матерятся. Причём я точно знаю, что в моё отсутствие они не стесняются (спрашивала, припирала к стенке), но при мне — ни-ни. Самое интересное, что я тоже не прочь вставить в свою речь крепкое словцо — в частной жизни. Но на работе, среди коллег приходится внимательно следить, чтобы из моего рта вылетали только бабочки и единороги, иначе — вздёрнутые брови, и всем неловко, и скорее перестань вести себя так, как будто ты не девочка, а пацан какой-то. Причём с каждым из них по отдельности мы общаемся вполне свободно, и мат присутствует в нашей речи в тех же пропорциях, что и у всех нормальных людей. Но стоит собраться всем вместе — какая-то магия происходит, они превращаются в чёртовых джентльменов, а я вынуждена играть роль леди, хотя меня никто не спрашивал. Ну мне не трудно, конечно, но зачем всё это притворство? Наверно, это то, что называют социальной ролью. Есть ли способ от неё избавиться?

Для меня мат давно перестал быть чем-то запретным, что вытаскиваешь на белый свет только для эпатажа или оскорбления. Мат для меня — неотъемлемая часть речи, как тринадцатая поправка к американской конституции. Я не маргинал, не подросток, я взрослый и образованный человек, и я не хочу говорить “пипец” и “опупеть”, это детский сад какой-то. Мы все знаем слово “пиздец” и слово “охуеть”, так зачем притворяться детсадовцами? Давайте говорить так же прямо, как думаем, и не падать в обморок от чужой прямоты.

Comments

[doutorcv.livejournal.com]

про работу я не сказал бы, что это социальная роль - просто если один на один ты с коллегами в разговоре мат употребляешь (вернее, они с тобой :)), то собравшись вместе, они этого не делают не из-за чопорности. просто новое свойство команды образуется из них из всех, взятых отдельно. синергия системы, хехе.

[sel-kie.livejournal.com]

Да, примерно к такому же выводу я тоже пришла.