sel_kie | Сейчас мы будем пить чай

Коперник внезапно стал плохо есть кашу. Ту самую кашу, за которую он раньше душу продать был готов. А сейчас кое-как съедает полбаночки и начинает отворачивать клюв, даже если голодный. При этом постоянно пытается мне что-то на этот счёт сказать. Прямо смотрит то на меня, то на эту кашу и очень эмоционально говорит что-то — совершенно непонятное, но явно важное. А я не понимаю. Переспрашиваю: что-что? Он опять старается, объясняет мне. Но я всё равно не понимаю, и тогда он от нетерпения начинает кряхтеть, топать лапами и топорщить крылья. Ему-то кажется, что он всё прекрасно объясняет, это я не понимаю почему-то. Причём это звучит как вполне настоящая речь, просто на каком-то неизвестном мне языке.

Я даже думала: может, каша плохая? Но на вкус вроде бы обычная детская каша.
А может, он пытается мне сказать, что он уже не младенец питаться жидкой кашкой из шприца, и требует шашлыков и шаверму? Хз, в общем, птицы очень загадочные.

Вспомнилась одна история. Когда я была маленькая, у нас была соседка с ещё более маленькой дочкой. Ей было лет шесть, а мне десять, и я её люто ненавидела, потому что мне казалось, что с ней все незаслуженно носятся, а на меня обращают мало внимания, а ещё потому что меня иногда заставляли за ней присматривать.

Это был совершенно покладистый, тихий и послушный ребёнок; мои неприкрытые грубости она сносила смирно и покорно и отчего-то очень радовалась, когда её оставляли со мной. Меня, конечно, эта её незлобивость и привязчивость ещё больше выводила из себя, и я её всячески шпыняла, пользуясь тем, что взрослых рядом нет. Да, я порой бывала совершенно несносным ребёнком, сейчас со стыдом это вспоминаю.

И вот как-то меня в очередной раз заставили с ней сидеть, и я была крайне этим недовольна и велела ей, чтобы она молчала и не смела меня беспокоить. Бедняжка так и сделала: села на стул в уголке, положила ладошки на колени, как учили в садике, и молча сидела, глядя на меня своими тёмными глазищами. Я погрузилась в чтение.

Некоторое время спустя она пискнула из своего угла, что хочет пить. “Можно мне чаю?”, — спросила она. Я поднялась с кресла и с ворчанием попёрлась делать ей чай. Напрягаться я, конечно, не собиралась, так что взяла первый попавшийся чайник, на дне которого плескалась заварка, налила туда водички, взболтала, вылила в чашку и сунула ей.

Она отпила, робко подняла голову и что-то прошептала. “Ну чего тебе ещё?” — недовольно спросила я. “Невкусно”, — сказала она чуть погромче, но всё равно на грани слышимости. “Что?! Невкусно?! Я тут для неё бегаю, а она ещё нос воротит! А ну пей, что дают!” Девочка тут же опустила голову обратно и принялась цедить из своей чашки. На этом всё, в общем-то, и закончилось, она допила чай, а потом её забрала мама.

Но когда я позже убирала за ней чашку, то решила отхлебнуть остатки — и поняла, что она имела в виду. Тот чайник был, видимо, забыт кем-то надолго (скорее всего, мной самой), и чай в нём протух (или что там бывает с чаем? заплесневел, в общем). И эта жижа, разбавленная водой, была на вкус отвратительнее помоев. Я выплюнула эту гадость и побежала в ванную мыть язык, и там вспомнила, как моя соседка безропотно пила этот “чай”... Не знаю, тогда ли впервые во мне проснулась совесть, но это точно самый запомнившийся мне момент. И с тех пор я как-то перестала так сильно ненавидеть девчонку. В том числе потому что она не сдала меня своей маме (если бы сдала, мне бы сильно досталось от моей). Нет, я, конечно, всё равно не полюбила её, но гонять почём зря перестала и даже иногда брала с собой гулять; каждый раз, глядя на неё, я вспоминала, как она, шестилетняя мамина принцесса, без разговоров пила мой тухлый чай, лишь бы не ссориться…

А ещё — чуть раньше этого случая, но примерно в тот же период — я однажды её ударила… Она была первым и последним человеческим существом, на которое я подняла руку. Мне в детстве часто отвешивали подзатыльники, и я считала, что это нормально. Но когда я сделала это сама, в тот же миг поняла: нет, ненормально. Настолько ненормально, что я до сих пор помню это звенящее ощущение в руке, как будто хлопнул ладонью по арбузу, и этот ужас, который меня охватил, — не имеющий ничего общего с раскаянием или жалостью, а просто внезапно обрушившееся на меня понимание, что я сделала что-то очень неправильное, что я больше никогда ни за что делать не стану.

Вот. А почему Коперник вдруг перестал есть свою любимую кашу, хотя с прежней жадностью набрасывается на всё остальное — это для меня пока загадка. Надеюсь, со временем не выяснится, что эта каша была такой же гадостью, как тот чай.

В качестве бонуса вот сегодняшнее фото утошки с новой игрушкой. Это пластиковый болт с гайкой, сделано специально, чтобы занять клювы и мозги. Он один раз открутил — сам не понял, как — и с тех пор пытается повторить, но ничего не выходит, только закручивает ещё сильнее. Мне советовали рассказать ему, что надо крутить против часовой стрелки, но оказалось, что объяснить, что такое часовая стрелка, практически невозможно.