Ташкент, вместо признания

[sel_kie]

Когда я была маленькой, я жила в Ташкенте. Помимо меня, в этом городе жило много разных людей, и “разных” здесь не для красного словца. Это был поистине многонациональный город. Например, в одном классе со мной учились два негра, армянин, грек, немец, белоруска, несколько украинцев, несколько русских, три узбека, три корейца, один лаосец и две татарки. Соседская девочка была наполовину француженка, на четверть узбечка, на 10% татарка и сколько-то чего-то ещё. Её отчество было “Марселевна”. Более красивой девочки вы не могли бы себе представить. Мой лучший друг был наполовину украинец, наполовину еврей. Первый мальчик, который признался мне в любви, был индийцем, его звали Радж (я кидала в него камнями, но не за индийское происхождение, а исключительно за его слабость к моей персоне).

Сложно рассказывать об этом, не боясь показаться снобом или ханжой, но мы правда — правда! — никогда не делали различий между людьми разных наций. По вечерам во дворе одинаково ждали и узбечку Мунаджат (для удобства называемую Надей), и армянку Изабеллу (Белка), и русскую Вику (Вичка-Спичка). Осмелюсь утверждать, что не только национальные различия не смущали нас, но и физические недостатки не порождали никаких задних мыслей, — ни Гала, девочка-лилипут со сморщенным личиком и лысой, покрытой лёгким пушком головой, ни Юра с заячьей губой не испытывали недостатка в друзьях по играм. Сейчас это может показаться невероятным, но мы принимали уникальность каждого как должное, даже в голову не приходило, что может быть иначе. Как и в любом детском обществе, мы соперничали, дрались и каждый стремился доказать, что он лучше остальных. И если ты оказывался трусоват и не рисковал прыгнуть с козырька подъезда, сбежать с уроков или пойти на разборки с ребятами из соседнего двора, у тебя были проблемы, конечно. Но это всё определялось только твоим характером и никогда — внешними причинами.

Сейчас я понимаю, что такая идиллия объяснялась тем, что взрослые — наши родители — на наших глазах мирно сосуществовали друг с другом. Вероятно, у них не было выбора — в бесконечные советские времена в Ташкенте вынужденно оказывались самые разные семьи с самым разным прошлым, как сейчас принято говорить — “бэкграундом”. Если вспомнить недавнюю историю, всплывут такие имена, как Ахматова и Солженицын. Ташкент принимал всех, никого не судил, всем сочувственно качал головой: заходи, сестра, садись, оставайся жить с нами, мне ещё одна дочка не лишняя. (Именно эту фразу, буквально, мне сказала одна чужая женщина, когда мать выгнала меня, подростка, из дома вместе с собакой. Я приняла её приглашение, и следующие полгода мы с псом жили у неё. И она была не единственной. Трижды совершенно чужие люди принимали меня жить к себе в дом, наотрез отказывались от денег и заботились обо мне больше, чем родная мать).

Поймите меня правильно — я ни в коем случае не стремлюсь идеализировать те времена. И страшно было, и голодно, и нестабильно. Работы не было; как-то раз моя мама, филолог, от безысходности нашла по объявлению подработку — убираться в домах богатых людей. Боже, моя мама — и физический труд! Оксюморон. В первый же раз, когда она поехала на эту работу, её ждал шок: ей показали кухню, всю с потолка до пола покрытую чуть ли не десятисантиметровым слоем жира. Она, бедняга, стала отмывать её, как привыкла, — немного моющего средства на тряпку и тереть до блеска, — но толку было ноль. К счастью, хозяйка, которая наблюдала за новенькой уборщицей, сжалилась и показала, как нужно делать, — окатить всё помещение из ведра и потом собрать и выбросить всё, что не уцелело. Обратно мама ехала на автобусе с пятьюдесятью рублями. Она стояла на задней площадке с трясущимися от усталости руками, и рядом с ней стоял пьяница, который настойчиво лез маме в лицо. Мама, как и я, не терпела, когда кто-то к ней прикасался, и в один момент дёрнулась так, что локтем разбила заднее стекло. На шум автобус остановился и выбежал водитель, и, махая руками, стал требовать штраф за разбитое стекло — пятьдесят рублей! Мама чуть было не отдала уже все наши деньги, лишь бы от неё отстали, но у неё была я, и ей пришлось научиться огрызаться, и она сказала: “Это вот тот пьяница во всём виноват! Он ко мне лез!”, и все взгляды обратились к алкашу, и наши пятьдесят рублей добрались до дома.

Ташкент, Ташкент с жестоким сердцем и тёплой душой! На каждую религию был свой храм. Проезжая на трамвае мимо православной церкви, половина пассажиров крестились, повернувшись к трамвайному окну. На базаре стоишь и ждёшь, пока продавцы, расстелив коврики на восток, скажут нужные молитвы. После школы идёшь с одноклассницей до костёла — она учится играть на органе католические гимны… Но когда я была подростком, самым популярным храмом был кришнаитский монастырь. Расположенный неподалёку от железнодорожного вокзала, он славился среди нас, юных неформалов, тем, что там каждый день давали бесплатный обед всем, кому хочется есть. И поэтому два-три раза в неделю мы всей тусовкой шли в этот монастырь. Невнимательно послушав кришнаитскую проповедь или посмотрев индийский танец, мы садились в круг, и стриженые монахи со смешной косичкой разносили подносы с горячей, ароматной — веганской, но боже, боже, какой вкусной! — едой, и никогда не забывали спросить, хочешь ли ты добавки. Мы, конечно, хотели.

Один из нас потом сам стал таким монахом, остался жить в том монастыре, выстриг голову и отрастил косичку, но недавно умер от спида, кришнаитские разноцветные боги не помогли ему. А может, он сам был этому рад, бедняга, он был открытым геем, активистом гей-сообщества в отсталой, средневековой мусульманской стране, и каких только пиздюлей и унижений он не сносил в своей жизни…

В общем, морали здесь не будет. Благодарна ли я Ташкенту? Несомненно, да. Люблю ли я его, спустя все эти годы и множество стран? Нет. Ведь очень многого я здесь не рассказала: не рассказала, какие страшные в Ташкенте менты, какие безысходные в Ташкенте ёлки, как грустно заканчивается жизнь тех, кто не сумел оттуда выбраться… Я не люблю Ташкент, это страшный город. Но то, что было — было, и кое-что из этого было прекрасно, и мне захотелось об этом рассказать. Если вам хочется узнать больше о том, как оно было во времена оны, очень советую книгу Дины Рубиной “На солнечной стороне улицы”. Там описывается не моё время, но мотивы показаны очень похоже. Боже, храни королеву Ташкент!

Comments

[luch.livejournal.com]

В каком году ты переехала?
Я кореянка, родилась в Андижане (ого, почти земляки), но вообще ничего не помню про Узбекистан, в 1991, когда переехали, мне было четыре. Говорят, к тому времени корейцев начали там прессовать, как и других неузбеков.

[sel-kie.livejournal.com]

В девяностые я ещё жила там, и корейцев было почти столько же, сколько и русских. Я впервые уехала, когда мне было 20... это был 2003-й год. В то время я особого притеснения не ощущала (ну, если не считать того, что на работу неузбеку устроиться было сложновато... в общем, сама знаешь). А вот когда я туда приехала в 2013 году, там уже всё было по-другому. По-русски уже почти никто не понимал, из моих старых знакомых никого почти не осталось. Но и сейчас там как-то выживают некоторые... Не знаю, как, но живут. Про это как раз мой вот этот пост.